Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

барашек

текущие цитаты

"Генрих Вёльфлин был тем самым ученым который стал впервые разрабатывать специальные методы искусствоведения самым систематическим основательным образом и выработал учение о языке искусства. Современники признали его создателей новой дисциплины, и за первопроходцем потянулись многочисленные ученики и последователи, которых притягивала именно систематичность и обозримость, а следовательно - заведомая усвояемость системы Вёльфлина.
Вообще говоря, именно по Вёльфлину с тех пор и учат студентов-художников и студентов искусствоведов, ибо Вёльфлин оставил такие книги, которые позволяют профессорам излагать историю и теорию искусств связно и последовательно. Ведь если обрушить на студентов поток сведений из истории техники и политических идей, из истории религии и литературы, из психологии и социологии и других культурологических дисциплин, да еще и потребовать от них теоретического обобщения этого материала, то несчастные жертвы потока в большинстве своем никогда не смогут выбраться из него." (А.Якимович, Генрих Вёльфлин и другие, с. 13)

Сказанное могу отнести к Филипу Котлеру и его "Основам маркетинга". Наверно, можно маркетинг изучить по другим авторам. Возможно, есть те, кто реально выучился, минуя его. Но мне они не встречались. Зато встречались те, кто регулярно перечитывает Котлера и находит новые идеи для своего бизнеса. Право, не знаю, Котлер ли тому причина, или регулярное перечитывание хорошей книги во взрослом состоянии.
Книгу Котлера не сильно любят преподаватели. Нет "грифа министерства" и изложена она как-то "не по-нашему". И действительно, если учиться по Котлеру, то понимание сути предмета у читателя рождается путем обсуждения кейсов из реального бизнеса, иногда неоднозначных. Но мне лично нравится.

Мне нравятся такие книги, как вышедший в 1903 г. у Вёльфлина - "The art of the Italian renaissance; a handbook for students and travellers". То есть "падручнік" по искусству для студентов и туристов(!).
барашек

О чтении и книгах слов несколько

Не помню, в котором, в девятом или в десятом классе мы на скорость считали на логарифмической линейке. (Математица умела возжечь в нас страсть к таким забавам :-). И я был один из лучших по скорости и точности ответа. Сегодня, если встречу линейку, то, конечно, узнаю сей артефакт, и даже расскажу про его назначение, но не смогу показать как им пользоваться.
Потом мы изучали счетную машинку "Феликс". (Оказывается, Феликсом ее звали в честь Дзержинского). Она стоила 13 рублей (две пары школьных ботинок), весила три с половиной килограмма и что-то там считала, если правильное число раз крутануть ее ручку.
Разница между логарифмической линейкой и арифмометром была в степени механизации расчетов. Феликс, в отличие от линейки, был все-таки сложным механизмом. Он стоял на учительском столе и,когда мы по очереди крутили его ручку, сам собой из одних чисел производил другие числа. Или, иначе, из одних знаков производил другие знаки.(Ведь сочетание цифр - это, несомненно, знак).
Компьютер сильно расширил репертуар преобразуемых знаков. Он предлагает мне почитать вслух текст на экране, в который я уставился. Мне лично это все еще диковато. Но студенты не заморачиваются и смело пользуются функцией "О`кей гугл". Им уже не нужен друг в кабинке туалета, начитывающий экзаменационный ответ на мобильник. Достаточно просто вслух прочитать вопрос из билета, например: "О`кей гугл, этапы управления маркетингом". А дальше остается только слушать и транслировать преподавателю ответ.
Возможно, через обозримое количество лет нынешние студенты, увидев бумажный учебник, опознают артефакт, но, как в случае с моей логарифмической линейкой, не смогут сказать, как им пользоваться.
Мне говорят: "Все есть в интернете". Согласен, все. Но тем и отличен бумажный учебник (textbook), что в нем есть не все, а только то, что нужно для усвоения в данный момент.
Учебнику, кстати, совсем не много лет. Около пятисот. У Уолтера Онга написано, что парадигму учебника разработал профессор Парижского университета Пьер де ла Раме, по латыни - Петрус Рамус. В те времена студентов учили устно на память. А стартап Рамуса убирал редундацию (необходимое при устном обучении избыточное повторение материала) и, тем самым, успешно лишал профессоров работы. Неудивительно поэтому, что заявившего о своем переходе в кальвинизм Рамуса коллеги очень быстро выжили из католического университета. В этот момент Рамус написал королю в своем проекте университетской реформы, в том числе и о возможности сокращения числа учащих. Король из всех положений реформы именно с этим тезисом безусловно согласен и даже стал его проводить в жизнь. Десяток лет спустя, бывшие коллеги с помощью студентов, как передает нам Вольтер, в Варфоломеевскую ночь поспособствовали убийству Петра Рамуса как самого выдающегося из гугенотов.
Я, конечно, сталкивался с тем, что сегодня называется электронным учебником. Но...
барашек

(no subject)

У Гасана Гусейнова на Постнауке есть вводный курс в риторику. Один из сюжетов посвящён интерпретации стихотворения "На холмах Грузии лежит ночная тень". Хорошая интерпретация, если кому интересно. Глубокая и неожиданная. Предваряет интерпретацию краткое изложение теории познания Платона. Из его седьмого письма. Человек, по мнению Платона, познает поэтапно. Сначала издает звуки слова, потом определяет то, что означают слова, затем может изобразить то, что стоит за словом, а затем может убрать изображение, но тем не менее хранить идею внутри себя и оперировать ею.
В этой концепции примечателен аспект телесности. Чтобы определить некий объект, его название надо научиться произносить. То есть натренировать мышцы гортани, голосовые связки, мышцы лица. Это значит, что слово меняет лицо (тело). Отсюда следует, что принципиально возможно существование идеального текста созидающего идеального человека. Ну, если не идеального индивида, то хотя бы идеального специалиста. Такой идеальный текст должен содержаться в идеальном учебнике (по английски textbook). Учебник на то и есть, чтобы его текст заучивать наизусть.
барашек

О школьном театре. Для памяти.

Irena Kadulska "Teatr jezuicki w XVIII i XIX w." 

Классицистическая школьная трагедия в половине XVIII в. проявляет свой отход от собственной иезуитской традиции новым способом формирования и разрешения конфликтов. В религиозной трагедии рядом с устоявшейся схемой конфликта (демонстрация веры, преследование,  смерть среди терпений и видение мученической короны) появилась новая схема конструирования столкновений, в которой отбрасывается финальная смерть манифестатора веры  и происходит отказ от катастрофы как показателя трагичности. В оптимистической религиозной иезуитской трагедии победа веры сочетается с триумфом самого героя. Пример у Яна Бельского «Титус Японец», Познань 1748, Томаш Богуш «Евтропий», Вильно 1754.

Происходит перемещение причины поступков из вне во внутрь.  В пьесах В. Менцинского, К. Жулкевского место чудесной силы занимает психологический анализ. Святые Станислав Костка и Алоизий Гонзага уже не столько ведомы призванием свыше к святости, а сколько сами выбирают к ней путь, преодолевая неприязнь окружения, семейные конфликты интересов и т.п. (с.27)

барашек

О школьном театре

Stanisław Windakiewicz, Teatr kolegiów jezuickich w dawnej Polsce

Станислав Виндакевич на 4 странице пишет, изучал в Ягеллонской библиотеке программы школьных театров. Сопоставив программы с колегиумами, он пришел к выводу, что самую яркую карту в истории иезуитского театра в Польше и самый обильный запас сведений имеют театры шести следующих колегиумов: виленского, познанского, калишского, люблинского, варшавского и гродненского. Историю этих шести театров Виндакевич полагал необходимым исследовать в первую очередь.

Далее он замечает, что дал наводку Резанову, где найти поэтику Николая Сарбевского, которую потом Резанов использовал в своей книге про истоки русской драмы. Поэтика Сарбевским была написана в Полоцком колегиуме в 17 веке. Публиковалась позже на латыни. В 1820 году русский царь иезуитов из Полоцка выгнал. И поэтика оказалась в собрании Чарторыских в Кракове. А в начале 20 века стала одним из истоков русской драмы.

барашек

Лытдыбр

Когда ледяная корка на тротуаре посыпана песком и ты не падаешь, это, несомненно, хорошо. Но если в песок добавлено что-то, что, будучи поднято колесами в воздух в виде взвеси, заставляет вспухнуть носоглотку и голосовые связки, то это не хорошо. В нашей многоэтажке соседи за стенкой стали громко кашлять два дня назад, сразу после посыпки реагентом первого приступа гололеда. Раньше думал, почему они неделями не лечатся? Сейчас, сидя со вспухшим нёбом, глотая антигистаминное, смею полагать, что они, как и я, не простужались.

Не располагающее к гойсанью на дворе надворье ожидаемо располагает к чтению. Занятия последних дней побудили прочитать седьмое письмо Платона.
Настолько знаменитый был человек, что ему и фамилии оказалось не нужно. Двадцать четыре века назад жил, а его о сих пор по имени помнят.

Письмо номер семь Платон написал тирану Сиракуз Дионисию младшему. Вот того-то знают только специалисты. Есть подозрение, что знают только из-за того, что ему Платон письмо написал. В свете вяловзбрыкнувшей в сети в преддверии очередного школьного выпуска дискуссии о судьбах белорусской системы образования это письмо Платона выглядит ну просто революционно свежим.

Платон пишет Дионисию, что рад, что тот стал обладать огромной властью и хочет править, как мудрый философ. Приятно так же, что это желание побудило Дионисия позвать Платона. А вот дальше Платон длинно и уклончиво излагает то, что Дионисию вряд ли понравилось, будь оно сказано прямо: "А вот на кой ... мне к тебе приезжать, если ты учиться философии не собираешься?" А дальше следует самое вкусное.

Платон рассказывает, что значит "учиться". Сначала надо привыкнуть к названию изучаемого предмета. Много раз его произнести. Вот, как дети, произносят название, не понимая сперва, что оно означает. Затем следует совершить переход к определению той вещи (предмета), которая называется произносимым словом. Третьим шагом познания будет способность ее изобразить: нарисовать, написать иероглиф или буквы, показать руками, телом и т.п. И вот после этого, когда человек может стереть изображенное, а оно остается с ним, то есть внутри его, он может начать оперировать понятиями и заниматься науками и философией. "А если этих ступенек не было, то о чем говорить? - спрашивает Платон. - Поэтому, готов ли ты, Дионисий, общаться со мной, усваивая понятия так, как я их усваивал?"

Не буду говорить за докторов педагогических наук, но по-моему, процесс познания не изменился за двадцать четыре века. Об этом же говорит рупор белорусского репетиторства Евгений Ливянт. Но кто его слушает? Почти никто. Только разумные родители. Они отдают ему детей, как некогда отдавали Платону.

Если ученик только узнает картинки и тыкает курсором в тест на экране или ставит галочку на бланке, то он остается на первой ступеньке познания и никакого образования нет. Это же относится к студентам. Сидит такой напротив. Не собеседник, а мешок слов. Он эти слова вылил на листочек со штампиком деканата и искренне не понимает, почему это нельзя считать ответом. Слова-то узнаваемые, они в тестах были.

В конце-концов, получив диплом, этот "мешок слов" приступает к работе. Работодатель плачет, но берет, потому как все такие, других нет. Если ему надо заполнять однотипные бланки - он какой-никакой работник. Если надо сделать малейший анализ, то... финиш, приплыли.

Конечно, не все такие. Светлые и любознательные студенты были, есть и будут. Но, чем меньше живого контакта учитель-ученик, тем их меньше. Отсюда вытекает платоновский критерий оценки любой реформы и любого инновационного метода обучения - увеличивается длительность контакта с живым учителем - хорошо, уменьшается - плохо. Если метод обучения не выстроен вверх по ступенькам познания, то и не метод этот, а так типа...
барашек

О контексте.

Читая «Филомат в Империи» Александра Федуты, на странице 97 уперся в одно замечание в показаниях Францишка Малевского: «Кажется мне, что в 1820-м году один из моих друзей и именно Зан начал основывать теорию физического и морального света, которую он изъяснял действием лучезарных существ (променистов). Сия игра ума была часто предметом наших прений, наших удовольствий… Означенная теория нашла своих защитников, своих распространителей и вскоре число лучезарных увеличилось. Более 60 студентов поклонялись прекрасному восходу солнца в окрестностях г. Вильно». Далее написано, что когда ректор узнал про утренние прогулки с песнями и стихами, то запретил их.

Показания Малевского, откуда процитирован кусок, написаны им собственноручно по-французски, а затем переведены на русский. Не знаю, изучал ли кто-нибудь аспект коммуникационных помех в деле филоматов. Там ведь следствие велось на русском, родной язык подследственных был польский, а научные теории виленские студенты изъясняли друг другу на французском и латыни. И еще один источник помех в коммуникации — конфессиональный и культурный бэкграунд всех ее участников. И у следователей, и у подследственных, а также у позднейших исследователей — историков и литературоведов — он был разный.

Из истории физики помню, что в первой четверти 19 в. все еще не имелось единого мнения о природе света. Сторонники Ньютона считали, что свет состоит из маленьких тел — корпускул, а сторонники Гюйгенса — что свет это волна. Судя по всему, Томаш Зан был на стороне Ньютона. Примечателен его перенос корпускулярной теории света в область морали и последующее возникновение практик солярного культа.

В связи с упоминанием Малевским корпускулярной теории морального света, мне пришло на память панно в верхнем ярусе ретабулюм алтаря св. Станислава Костки в бывшем иезуитском костеле в Гродно. Там изображена странная косичка из груди святого студента к солнечному диску с монограммой Иисуса. Так вот, это не косичка, а цепочка из маленьких пучков пламени. Почему из груди?

Согласно агиографии этого святого, изображенное на панно событие регулярно происходило в новициате в Риме, куда происходивший из знатного польского рода Костков юный студент Венского иезуитского коллегиума, вопреки воле отца, скрываясь от ищущих его братьев, пешком пришел поступать в иезуиты. Там он, как все, тренировался в добродетелях нестяжания, целомудрия и послушания. И в положенное время молился. По методике духовных упражнений Игнатия Лойолы. То есть беззвучно. Только мысленной молитвой. Так вот, когда он на коленях молча молился, в некоторый момент из закрытых глаз начинали ручьем идти слезы, а его грудь в области сердца разогревалась до такой степени, что товарищи по новициату клали на нее мокрое полотенце и оно тут же высыхало. Сам же Станислав Костка в этот момент так концентрировался созерцании Иисуса, что ничего не чувствовал.

Имея некоторый опыт преподавания, хочу сказать, что на письменном экзамене всегда видны усилия ума студента. Если он работает умом, то голова его краснеет от прилива крови. Если списывает, то остается бледно-напряженным, потому что, во-первых, боится быть пойманным, а во-вторых, потому что пытается достать и спрятать шпаргалку или укрыть микрофон. А это мышечная, а не умственная работа. Поэтому, если принять, что с Богом говорят сердцем, то разогрев груди Станислава Костки во время молитвы понятен и логичен. Можно даже посчитать затраты тепла на испарение воды из полотенца и узнать, сколько реальной энергии в джоулях тратил юноша во время молитвенного созерцания.

Но для автора панно не интересен был этот физический аспект. Он пытался отразить метафизику. Поэтому у Костки горит на груди костер, а от него отделяются элементарные костерки и толкая друг друга протягиваются к сияющему подобно солнцу Имени Иисуса. Причем сердце Станислава непосредственно связано с Именем Иисуса, а само Имя сияет для всех, кто возносит глаза вверх.

(И вот тут что-то подталкивает к мысли, о том, что источником для образа Данко в рассказе пролетарского писателя Максима Горького мог быть какой-либо алтарь с изображение апофеоза св. Станислава Костки в Италии).

На картинках — алтарь и верхний ярус ретабулюм в гродненском Кафедральном костеле. А еще надгробная скульптура Станислава Костки работы Пьера Ле Гроса 1705, а также Францишек Малевский и Томаш Зан, как их видел Валентий Ванькович.











барашек

Педагогическое

Jędrzej Kitowicz [1728-1804], OPIS OBYCZAJÓW ZA PANOWANIA AUGUSTA III
Об образовании детей с семи лет

Некоторых более понятливых детей начинали учить читать дома с пяти лет, но в школы их обычно не отдавали до седьмого года жизни (начатого или оконченного).
Для проживавших в городе первой школой была парафиальная, находившаяся при фаре или при кафедре. На селе  такая школа при фаре
редко где бывала. Поэтому живший в сельской местности шляхтич, прежде, чем отдать детей в школу, должен был их дома научить читать, приняв для этого какого-либо учителя, если не имел кого-нибудь способного среди домашних.
В парафиальной школе учили только мальчиков. Девочек же отдавали к добропорядочным женщинам, занимавшимся обучением. Те их учили только чтению по-польски, вязанию чулок и различному шитью. Дочерей позажиточнее учили языкам - немецкому и французскому, который стал входить в моду. Дочерей больших господ всему этому учили гофмейстерши (экономки), а еще были мэтры, учившие их письму и танцам.
В парафиальной школе мальчиков учили читать по букварю и элементарной латыни по граматике Альвара или Доната. Наипервейшим среди предметов
был катехизис, то есть изучение религии.
Школьные наказания для тех, кто не хотел учиться или своеволие какое совершил, были следующие:
оставление без обеда, стояние на коленях или битье. Инструменты наказания: плацента, то есть круглая толстая кожа, шириной в ладонь, сложенная в несколько раз и насаженная на продолговатой деревянной рукояти (ею били по руке за ошибки в чтении или изложении заданного на память); за полностью невыученное задание либо своеволие или иное переступление школьных законов инструментом наказания были березовая розга или дисциплина, обычно ременная. У учителей по-суровее она бывала туго сплетенной из нитяных шнурков с семью или девятью свободными концами. Таковой розгой или дисциплиной бито по обнаженному заду, ударяя минимум три, максимум - пятнадцать раз, исходя из тяжести провинности, терпеливости тела и суровости или мягкости учителя.
Для хлоцев по-крупнее и старше семи лет употреблялся коньчуг. Это был твердый ремень, плотно оплетенный другим ремнем, на деревянной ручке, в локоть длиной,
сложенный наподобие крестьянского цепа. Коньчугом не бито по голому телу, которое он бы покалечил, а только через платье, как минимум через штаны, что и так доставляло достаточно боли. Но находились дети столь твердого тела, что удары коньчугом по голому телу выдерживали без нарушения кожи, которая только морщилась синими полосами. И те, которые имели такое твердое тело, были обычно столь же тупых органов чувств: неучи, неряхи, во всех досадах выносливы.
Был еще один вид наказания в парафиальной школе, но он мало где употреблялся. Когда какой-нибудь мальчонка угостил окружающих неприятным запахом, то, будучи обвинен, он должен был сам добровольно лечь на лавку, поставленную посередине класса. А там каждый одноклассник, снявши с ноги сапог, бил его один раз холявой. И это было наказание
не болезненное, а стыдное, равное проступку.


Интересно замечание Китовича, что читать и писать учили только знатных девочек, а не знатных - только читать.
И дисциплина Китовичем описана точь в точь как плетка для кукол у Карабаса Барабаса.
барашек

Философско-теоретическое

"История западной философии" Бертрана Рассела, наверно, плохой учебник по истории философии. Был бы студентом, не стал бы по нему готовиться к экзамену. Рассел излагая историю, обосновывает личную философскую систему. А на экзамене нужны имена, даты и факты. Читать же книгу Рассела в переводе... Вот перводчик в моей пдф-версии книги не указан. И вообще, обложка левая. Жаль, потому что перевод хороший. Чтение вкуснО.

Позволю себе цитату для памяти:

Изменения в значениях слов иногда очень поучительны. - пишет Бертран Рассел, характеризуя взгляды Пифагора. - Выше я говорил о слове "оргия", теперь я хочу рассмотреть слово "теория". Это слово было первоначально орфическим словом, которое Корнфорд истолковывает как "страстное и сочувственное созерцание". В этом состоянии, говорит Корнфорд, "зритель отождествляет себя со страдающим Богом, умирает с его смертью и рождается снова вместе с его возрождением". Пифагор понимал "страстное и сочувственное созерцание" как интеллектуальное созерцание, к которому мы прибегаем также в математическом познании. Таким образом, благодаря пифагореизму слово "теория" постепенно приобрело свое теперешнее значение, но для всех тех, кто был вдохновлен Пифагором, оно сохранило в себе элемент экстатитческого откровения. Это может показаться странным для тех. кто немного и весьма неохотно изучал математику в школе, но тем, кто испытал опьяняющую радость неожиданного понимания, которую время от времени приносит математика тем, кто любит ее, пифагорейский взгляд покажется совершенно естественным, даже если он не соответсвует истине. Легко может показаться, что эмпирический философ - раб исследуемого материала, но чистый математик, как и музыкант, - свободный творец собственного мира упорядоченной красоты.

Конец цитаты.

Дальше Рассел замечает, что пифагорейский идеал созерцательной жизни, поскольку вел к созданию чистой математики, оказался источником полезной деятельности. Отсюда вывод - в споре "лириков" и "физиков" в конечном итоге победа всегда остается за "лириками". Ибо если нет созерцания, не будет математики, реальной экономики и военной промышленности, а придут враги и превратят всех выживших в рабов. Вот так просто и незатейливо.

Вот почему, когда я вновь слышу от всяческих начальников о необходимости поворота университетского образования к практике, хочется цитировать междометие министра Лаврова и бить их по головушке пифагоровыми штанами.
барашек

Что бы это значило...

В 1718/1719 учебном году в краткие каталоги иезуитов литовской провинции было внесено новшество. Мне кажется, что оно должно говорить о каких-то глубоких культурных переменах, случившихся в преддверии этой даты, но не могу понять каких.

Суть новшества внедренного иезуитами состоит вот в чем.
Ежегодно с 1 сентября по 31 июля иезуиты трудились на своих должностях. В начале августа провинциалом составлялся краткий каталог и в нем фиксировались плановые кадровые перемены в орденских домах провинции. Затем в течение месяца все успевали съездить на каникулы, пройти духовные упражнения, подготовить школы к учебному году, переехать на новое место и занять новую должность (иногда несколько должностей), выучив соответствующие должностные инструкции.
Каталог состоял обычно из двух частей. Первая часть представляла собой списки общников в порядке их принадлежности к упоминаемым в алфавитном порядке орденским домам со сквозной нумерацией. Вторая часть - общий список общников составленный по алфавиту с указанием дополнительно их номера в первой части. Принципиально важно, что до 1718 года в списках по алфавиту располагались не фамилии, а имена. Правда, в списке общников орденского дома первым в  всегда указывался настоятель, вторым его помощник по экономическим вопросам - министр дома. Но все остальные общники - отцы (патеры), учителя (магистры), иезуитские студенты (схоластики) и братья (коадъюторы) - располагались по своим группам в алфавитном порядке имен.
Общий  список также в течение 180 лет составлялся по именам: сначала патеров, потом схоластиков (и учителей, и студентов), а потом братьев коадъюторов.
И всех все устраивало, не вызывало проблем с поиском и крепило социальную стратификацию. Но в 1718 г. всех перемешали, расположив в алфавитном порядке по фамилиям. Изменилась практика учета. Общники в списке уравнялись в правах. Список провинции мог начинаться с фамилии брата, а не священника-професа, если она начиналась на "А".
Сегодня меня интересует, к чему бы это? Ведь такой поворот в делопроизводстве сродни коперниканскому перевороту в астрономии.

Может у кого-нибудь есть мнения на этот счет?